фемида

К дню космонавтики!

Я был рождён космодесантником!
Подайте мне:
экзоскелет,
разгрузку с йонными гранатами,
энергобластер-пистолет, мобильный водородный флаер,
Десяток ядерных ракет.

Когда Галактика опасносте
И Вейдер вьётся над Землёй,
Я всех спасу от неприятностей
Одною, правою, рукой!

А ты – простой космобиолог.
Ты девочка, не хочешь ты стрелять.
Ты хочешь:
муру-мыр,
ква-квашки,
йочке-йочка,
Тыркыл-мыртылов всяких изучать.

Когда откроете опять экзопланету,
Сине-зелёную там гадость посели,
И через сотню лет (а может, через триста)
Увидим мы рождение Земли!..

Но нет… Мы снова в двадцать первом веке.
Я худ и немощен: лишь ножки да очки.
А ты - страшна что так, что в ультрафиолете.
Ну что за жизнь… опять сиди, дрочи.
  • Current Mood
    creative creative
фемида

Моя история успеха по прыжкам с высоты из детства.

Многабукв.

Детство моё прошло в маленьком посёлке (600 чел) в Оймяконском районе Якутии. Пришлось оно на конец 80-х - начало 90-х, медиаразвлечения у нас были скудные, но весомые: два телеканала (первый канал - нынешнее ОРТ, и второй - нынешняя Россия) и пиратские кассеты с западными боевиками в гнусавом переводе, из-за многочисленных перезаписей вытертые до молочного шума, так что физиономию какого-нибудь Хищника я впервые чётко разглядел только лет двадцать спустя.

Collapse )
фемида

Ботан Василий и грудь

Ботан Василий был очень влюбчивым.
Однажды он влюбился в физику. Потом – в химию. Потом – в астрономию. Особо трепетно он обожал закон Ома, бензольное кольцо и Венеру.

Венера жила в доме напротив. По вечерам низкоэнергетичные фотоны с линейчатом спектром, излучаемые энергосберегающей лампочкой в её комнате, отражались от различных элементов девичьей поверхности, и, улетая в окно, пронзали - сперва воздушное пространство между домами, затем - стекло в комнате Василия, и, наконец, его огромное сердце. На самом-то деле сердце Василия было как у всех - размером с кулак – но оно было так одиноко, что втягивало окружающее пространство с утроенной силой, поглощая любой встречавшийся ему мусор. Фотоны, отражённые от Венеры, безвозвратно пропадали в глубине его бездонного сердца, как в чёрной дыре, не успев и пискнуть. Угрюмо сопя от одиночества, Василий поглощал миллиарды фотонов и молча вожделел ещё.

Василий полюбил физику в седьмом классе. Химию – в девятом. В последнем классе страстно влюбился в астрономию.
Венеру он полюбил, когда у неё выросла грудь. Так в жизни Василия появилось сразу два препятствия на пути к сияющим вершинам чистого знания. Впервые он осознал это, когда, нарисовав бензольное кольцо, вдруг, с ужасным чувством неотвратимости происходящего, трясущейся рукой подрисовал рядом ещё одно, так, чтобы они вместе составили стилизованный абрис Венериных округлостей в фас. Вся короткая жизнь, лишённая до сей поры каких-либо сладострастных утех, пронеслась в этот миг перед его глазами. И какой же никчёмной показалась ему эта жизнь!

С тех пор, по вечерам, Василий доставал трофейный дедушкин бинокль, и, горько сожалея о невыученных уроках и заброшенной паяльной станции, пытался увеличить угол зрения, под которым ему доводилось наблюдать Венеру в окнах напротив. Живя на последнем этаже брежневской девятиэтажки, он испытывал стойкую неприязнь к послебрежневскому серийному строительству, поскольку Венера жила на 11-м этаже новостройки П 44-Т, и два этажа разницы знаменовали наступление поистине танталовых мук при попытке увидеть что-нибудь ниже, чем нежные венерины плечи.

Страдания юного натуралиста усугублялись тем фактом, что Венера, конечно же, была прекрасно осведомлена о молчаливых грёзах несчастного сверстника, и, с чисто женским кокетством, перед тем как включить свет в своей комнате, подбегала к окну - убедиться, что из дома напротив, на два этажа ниже, уже призывно посверкивают запотевшие очки Василия и тускло бликуют линзы просветлённой цейсовской оптики. В те вечера, когда, ценой неимоверных душевных усилий, страсть к знаниям побеждала иные страсти в организме Василия, и его не было в привычной наблюдательской позиции, Венера возмущённо задирала остренький носик и злилась.

В иные же вечера, удовлетворённо хмыкнув, она включала свет, и, по настроению – либо плотно закрывала шторы, либо подходила в этот вечер к окну на такое только расстояние, чтобы максимум её натуры, доступный для обозрения Василия, не опускался ниже ключиц. Конечно, при этом она спускала бретельки на плечи, оказывая снисхождение фантазии заоконного поклонника. Всё-таки она была доброй барышней.

В такие минуты восторг Василия достигал апогея. Веря в искренность людей, он был уверен, что наблюдает естественную красу объекта своих желаний, и эта вера, толчками поднимаясь откуда-то из живота, каждый вечер заставляла его снова взять бинокль в надежде узреть сегодня чуть больше, чем обычно. Знай бы он, что всё, ему демонстрируемое – не более чем милостивый девичий спектакль – возможно, его сердце было бы разбито, зато была бы цела научная карьера, о которой мечтал он с детства. Но - Василий был воспитан на русской классике, и поэтому наверняка знал, как не может вести себя барышня. Венера же русскую классику не любила, а потому не знала, как может вести себя барышня, и вела себя так, как хотела.


Однажды Василий не появлялся в окне целых две недели. Это страшно разозлило Венеру, и на то было сразу две причины. Во-первых, на какую же такую сучку крашенную смотрит теперь этот задрот? Во-вторых, зачем же я потратила столько времени у окна на этого придурка? Была ещё третья причина для злости – Венере было невмоготу одной под тяжестью безответной нелюбви – она не могла поделиться с подружками, что этот неудачник уже две недели подряд не обращает никакого внимания на её окно. Однажды Венера решилась на страшное – сняла лифчик, надела футболку, зажгла свет, открыла окно и высунулась туда по пояс, старательно прогибаясь в пояснице. К несчастью, её старания не были заметны даже дворовым пацанам – ибо, как подсказывает нам геометрия, средняя (и даже более средней) девичья грудь на высоте 11-го этажа выглядит не крупнее мухи. Тем более зависимость привлекательности груди от количества надетой одежды очень быстро падает до насыщения.

Без преувеличения, это был один из самых тяжелых моментов в жизни девушки. Она уже собиралась пойти вскрывать вены, но размышления о последующих немыслимых страданиях рода людского без её светлой личности так огорчили юную мученицу, что сначала она решила как следует поплакать о своей загубленной жизни, и сама не заметила как потом уснула в кроватке, уютно завернувшись в футболку.

Василий тем временем сдавал выпускные экзамены. Он готовился поступать в Физтех, но с треском провалился на физике, не сумев решить задачу о движении груза на множестве блоков. На картинке, иллюстрирующей условия задачи, в каждом блоке ему мерещились венерины детали и составные части. Организм диктовал ему совсем другие условия задачи, нежели пытались объяснить авторы. Раздираемый противоречивыми условиями, Василий не сумел расставить приоритеты, и, полнясь горькой самоиронией, сдал задачу без решения. Расплёскивая самоиронию по недоумевающим окружающим, он добрался до дома и рухнул на постель с отчётливым желанием родиться в следующей жизни кишечнополостной гидрой, размножающейся почкованием.

Ровно в это же время Венера, напрасно остудившая в заоконном пространстве свои магические украшения, плакала в доме напротив.

Больше Василий не вглядывался в вечерние окна. Он уехал в другой город и поступил в электротехнический институт. Там он плюнул на всё и влюбился в осциллограф. Уютно урча, тот показывал ему такие тайные тайности и прелестные прелести, которые были недоступны ни одной знакомой Василию барышне.

А Венера… да кому интересно, что там стало с этой Венерой. Замуж вышла, наверное. Детей растит.
Такие дела.
фемида

2044 градусов по Фаренгейту.

Этот стих написан по сложным впечатлениям от поездки в Белград.

Беззвучной поступью ступая,
Закован в гулкий холод лат,
Бредёт вдоль стен Калемегдана
Мой брат – славянин и солдат.

Среди кафе и ресторанов,
В толпе гуляющих людей,
Он незаметен. Неугадан.
Противен правдою своей.

Сто тысяч раз он шёл в атаку.
Сто тысяч раз он был убит.
Его жену, словно собаку,
В цепях в неволю увели.

Сто тысяч близких потерял он.
Сто тысяч дней провёл в плену.
Сходил с ума, кричал и рвался
На волю, к дому, к очагу.

Сто тысяч раз потом воскрес он.
И победил – сто тысяч раз.
Сто тысяч зданий вновь отстроил,
Ста тысячам детей отдав
Своё наследие. Надежду.
Свою любовь и свою боль.
Терпенье. Горделивость. Нежность.
И страстный шепот под луной.

И он не спит. О, чуткий воин,
Ты слышишь более других.
Ты знаешь – не бывает мира.
Ты снова хочешь победить.

И вновь падут у зданий стены
Под жарким пламенем войны
Станцуют дьявольски ракеты,
Сминая жизни, как листки.

И ты опять пойдёшь в атаку,
Поднимешь ржавое копьё,
И сгнившим рукавом рубахи
Утрёшь усталое лицо.

И ты падёшь… Но вновь – восстанешь!
И победишь! Да будет так…
За это пью до дна в фонтанах.

Прохладна кровь твоя, Белград.
фемида

Песнь физика-эротомана.

Я возьму тебя, как интеграл
По комплексной поверхности Римана!
Ты - мой радий, нептуний, уран:
Распадаешься, светишься, милая.

Твои сочные зоны Френеля
Фокусируют взгляд на себе.
При подходе к тебе замедляюсь,
Словно свет в очень плотной среде.

Ты стройна, как теория поля!
И прекрасна, как е или пи!
Коль дразнили б тебя «Складовская»,
Я фамилию взял бы «Кюри»!

Ты рождаешь фантазии буйство:
Суперструны... квантграв… и стремглав,
Мчусь к тебе я со скоростью света:
Тяжелею, краснею, и став
Вот уже почти радио-квантом,
Достигаю твоих чудных глаз.

И не слушай молву! Я нормален!
Словно вектор к площадке, ей-ей!
Просто, думаю, я гениален.
Приходи ко мне в полночь скорей!

Приходи! И узнаешь, без шутки,
Уравнений Лагранжа в чём суть!
Что есть «спин» и «спинор» - эти сутки
Ты запомнишь, как я – твою грудь!

Покажу я своих пару кварков,
Как положено всё: up и down.
Дельта-функция будет в порядке,
Лишь возьмёшь у меня интеграл!

Я раскрою диполь в твоей susy!
И, закон Фарадея любя,
Сотворим мы с тобой колебания!
Ох, добротность твоя высока!

А потом, как на пик сингулярности,
Вознесёмся, смыкая уста,
Словно первые космо-десантники
По Эйнштейна-Розена мостам!..

Чтож… я жду… а ты не замечаешь.
Ты с тупым, но спортивным, уже…
Сверхмассивные дыры зияют
В моей сессии, сердце, душе.
фемида

Из жизни великих

Байка №1.

Широко известно, что Эйнштейн недолюбливал Вольта за то, что тот изобрёл электричество раньше Эйнштейна.
Хотя Эйнштейн ещё в детстве открыл предохранитель у розетки и сунул туда пальцы в поисках Единой Теории Всего. Так и получилось, что Эйнштейн открыл электричество.
С тех пор и волосы на голове у него всё время были дыбом.
Но в патентном бюро маленькому Эйнштейну сказали что он ещё слишком маленький и подарили конфетку, а потом прогнали подзатыльником. Обиженный Эйнштейн стоял на улице и плакал, к нему подошёл Вольт и стал его утешать да расспрашивать.
Альбертик всё и рассказал, даром что еврей. Гении, они такие беспечные!
А Вольт потом до конца дней вспоминал этот случай и хихикал в кулак, мол, как я ловко гения-то обвёл вокруг пальца.


Байка №2.

Эрнест Резерфорд был хитрым типом. Но не жадным. Все люди вокруг золото копили, плюшки на него покупали и трескали в одно жало.
А Резерфорд, бывало, выклянчит золотой - и ну его под колёса трамвая! Получалась золотая плёнка. Много у него этой плёнки накопилось.
Люди-то вокруг хоть и жадные, но жалостливые - а Резерфорд клянчить умел. Встанет эдак у подъезда, глазки состроит... ручки тоненькие, ножки кривенькие, усики жа-а-алкие... Тут бы и у Ватта сердце дрогнуло. Ну, если бы у него было сердце - ведь на самом деле у него там была паровая машина. Бывало, девушка какая на шее повиснет, слов любви ждёт, а у того вместо слов только свист, шум, кипение одно! Повисит-повисит девушка - и спрыгнет, за мороженным пойдёт.
Поэтому Ватт бы просвистел мимо, ничего не дал. А вот другие - давали. Но Резерфорду скоро это надоело, и он стал клянчить бомбу. Чтобы фольгу бомбардировать. Иной раз размечатается, подпрыгивает аж весь - "Сейчас как бомбардну! Как бомбардну! Такое открытие будет! Ядрёное!" Но бомб ему не давали. Ну где вы видели бомбу в кармане у чопорного англичанина, если только он не ирландец?!
Так никто и не смог ему помочь с этим, а террористов тогда ещё не изобрели, поэтому Эрнеста и не посадили, хотя посматривать стали косо. "Вы - говорили ему, бывало, - премерзкий тип, сударь!".
Пришлось Резерфорду альфа-частицами фольгу бомбардировать. Хлопотное дело. Радиация же. И открытьице-то так себе вышло.
Но тоже хлеб.
Для попрошайки-то - нормально!


Байка №3.

Исаак Ньютон всегда грустил. И не потому, что с родителями поссорился, или с работы уволили. Потому что он был крупным физиком, а БАКа или другого какого крупного научного проекта тогда не существовало.
А ещё его в самолёты не пускали. "Вы - говорят - слишком крупный!". Самолёты-то тогда маленькие были, на два-три пассажира с яйцами и цыплёнком. Даже цыплёнок не всегда влезал, но хотя бы крылышки всегда с собой брали. На всякий случай. Боялись тогда на самолётах летать.
А грустный Ньютон - не боялся. Но его не пускали. И потому он всё время сидел в своём домике, сидел и крупнел, крупнел и седел. Очень печальная история, знаете ли.


Байка №4.

Зигмунд Фрейд любил дам. Он катал их на каруселях, угощал мармеладом и целовал в плечико. Рассказывал им про секреты психологии, немецкую философию и вообще. А они в ответ только пошло ржали. Дамы, что с них взять!

Однажды дама по имени Амалия томно прижалась к Зигмунду, который тогда как раз мармелад покупал. И так уж это его раззадорило, что он эту Амалию прям там, на глазах у мармеладщика, и превратил её из дамы в женщину. Ну, вообще-то она давно уже была женщиной - недаром ведь дама - но Зигмунда всегда было вокруг пальца обвести - раз плюнуть. Даму ему показал - и неси любую ахинею! Во всё поверит. Вот и тут... в общем, так ему это понравилось, что с тех пор он решил, будто вся проблема у людей в комплексах. Преодолеешь комплекс - и все дороги открыты! Приходит к нему человек, скажем, с зубной болью, а Фрейд ему:
- У вас комплекс!
- Какой?!
- Вины!
- Перед кем?!
- Перед матерью!
- За что?!
- За то, что зубы не чистили!

И назначает ему вместо парацетамола - чистку зубов под гипнозом.
Ещё бы. Парацетамола-то тогда пока не изобрели!
Добрый, в общем-то, человек ведь был этот Сигизмунд.
фемида

Чего хочет женщина.

Чёрно-бурую лисицу
На шелковых плечах.
Чёрно-желтую синицу
В тоненьких руках.

Талию в обхват ладоней.
Терпко-взбитый пух кудрей.
Голенькие лапки-ноги,
Крепость бёдер и грудей.

Туфельки "цок-цок" три пары.
Пояс и корсет, чулки.
И парфюма пару капель,
Трусики как из воды.

Сутолока глаз бесстыжих -
В лифте, в офисе, везде.
Глыба тьмы автомобиля
(И в отелях всех - биде).

Нетекущих вовсе красок
Легковесная вуаль,
Пачка толстая бумажек.
Бунин. Пастернак. Стендаль.

Вздохи, зависть, восхищенье!
Поклонение! Экстаз!
Счастье! Головокруженье!
И оргазмы на заказ.

Но всё это - вдрызг, в осколки!
В пыль, в ничто, во тьму веков,
Полюбив однажды волка,
Что волчат ей дать готов.
фемида

Накопилось

Давно сюда ничего не выкладывал, накопилось всякого, сейчас буду выкладывать)


Москве.

О, странный город полуночный.
Ты - тихий призрак прошлых лет.
Ты громкий выстрел одиночный.
Ты точно есть, и тебя нет.

Надменны спящие твердыни,
Багряный отсвет в небесах.
Ты – воплощение гордыни.
Ты – радость. Ужас. Свет и мрак.

Ты – блядский запах, вкус и ласка.
Ты – волчье клацанье зубов.
Ты нега. Ты любовь. Ты сказка.
Ночной кошмар и воплощенье снов.

Огней слепящее богатство,
И легкомысленная блажь.
Искристый блеск чужого счастья.
Громоздкий опыта багаж.

В глуби каналов ядовитых
Бурлит вся жизнь твоих домов.
А где-то рядом, деловито,
С портфелем ходит Крысолов.